Category: наука

Category was added automatically. Read all entries about "наука".

фото

Торговцы смертью. Как из секретного НИИ исчезли ампулы с «Новичком»

Торговцы смертью. Как из секретного НИИ исчезли ампулы с «Новичком»

В 1990-е годы из института в Саратовской области украли до 14 ампул с отравляющим веществом. Этого количества хватило бы, чтобы убить свыше четырех тысяч человек

Posted by Александр Филиппов on 30 мар 2018, 09:01

from Facebook
фото

Как я узнал из френд-ленты, доцент, кандидат исторических наук, дожив до 46 лет, прочитал повесть…

фото

Как страшно жить

... загустители Е-440, Е-407, регуляторы кислотности Е-330, Е-331, краситель Е-171, ароматизатор, консервант Е-202... масло пальмовое, модифицированное пальмовое и его фракции... эмульгаторы Е-471, Е-433, Е-322, консервант сорбат калия, антиокислители Е-304, Е-306, регулятор кислотности (лимонная кислота), ароматизатор, красители Е-100, Е-160в... ...регулятор кислотности Е-330, консервант Е-200... ...эмульгатор Е-322, ... загустители Е-440, Е-407, регуляторы кислотности Е-330, Е-331(1), краситель Е-17, ароматизатор, консервант Е-202...

Торжество химической промышленности. А ведь всего-навсего тортик...
фото

Интервью академика В.Л.Гинзбурга об академике А.Д.Сахарове

О.М.: Первая глава моей книги будет называться «Как Сахаров стал Сахаровым». А по-вашему – как?
В.Г.: Я вчера понял, в чем, по существу, исключительность судьбы Сахарова. Мне кажется, в каком-то смысле она аналогична судьбе Горбачева. Дело в следующем. У него было, так сказать, три грани. Это, во-первых, общественная деятельность, конечно, которую я считаю самой главной. Во-вторых, – деятельность инженерно-физическая и создание бомбы. И третье – деятельность чисто научная. Он стремился к ней, а в последние годы, когда мог, ею и занимался. Формально эти грани между собой не связаны, а фактически связаны вот чем. Я уверен, что весь его успех абсолютно был бы невозможен, если бы он не оказался в исключительном таком вот положении – трижды Герой, академик и т.д.
О.М.: Я тоже об этом пишу в своей книге… Сейчас это называется «раскруткой». Действительно, если бы он не был так «раскручен»…
В.Г. Вот именно. Он оказался страшно «раскручен». Кстати, его специально «раскручивали». Им это очень было нужно из разных соображений – учитывая, кто были другие… Ну, вы догадываетесь… (Имеется в виду, что большинство «других» были евреи. – О. М.)
О.М.: Да, я пишу, что он был им нужен как витрина «русской» науки.
В.Г.: Вы совершенно правы.
О.М.: Как Курчатов.
В.Г.: Нет, между ними есть разница. Курчатов действительно объективно был страшно нужен и страшно важен. А если бы не было Сахарова, ничего бы, между нами говоря, не изменилось. Его заслуги не такие уж значительные. Я не придаю им такого большого значения. (На этот счет существуют и другие мнения, например, мнение научного руководителя проекта создания советской ядерной бомбы Юлия Борисовича Харитона – я его привожу ниже. – О.М.)
О.М.: Вы считаете, без Сахарова ничего бы не изменилось в деле создания ядерной бомбы? Ее могли бы сделать и без него?
В.Г.: Да, безусловно. Он придумал одну существенную идею… Там были две существенные идеи, которые поручили придумать – одна его, одна моя. И в итоге его не пошла – так называемая «слойка». А мой литий там применяют. Но вы только, ради бога, не пишите об этом. Это не имеет существенного значения – ну, кто-то другой придумал бы, позже это сделали бы… Никакого значения это не имело. (Я все-таки решил опубликовать слова Виталия Лазаревича про литий, пусть он простит меня, поскольку к сегодняшнему дню это уже достаточно хорошо известно. – О.М.) Сахаров был очень нужен в силу тамошнего кадрового состава. Подошел во всех отношениях. Но не это сейчас важно… Моя мысль другая. Она состоит в следующем. Так как в силу определенных причин, – каких, неважно, – он оказался в исключительном положении, был резонанс от его выступлений. Ведь его первая статья – «О прогрессе, интеллектуальной свободе…» и о чем-то таком еще – где-то у меня записано полное название («Размышления о прогрессе, мирном сосуществовании и интеллектуальной свободе». – О.М.)… Во-первых, там было очень много наивного. Да и вообще это все были достаточно известные вещи. Но он это написал, и это мгновенно пошло по Би-Би-Си. И началась бешеная «раскрутка». Они (власти. – О.М.) своевременно не среагировали, чтобы заткнуть ему рот. А потом, когда появилось письмо сорока академиков, – кажется, в 1972 году (клеветническое антисахаровское письмо появилось 29 августа 1973 года. – О.М.) – было уже поздно. Причем все было сделано в советском стиле. Келдыш и другие научные начальники обманули этих академиков. Он им сказал: «Мы защищаем Сахарова!» Мне страшно повезло – меня в тот момент не было в Москве, – иначе я тоже мог влипнуть… Так что его положение его защитило.
А второе, что тоже, конечно, сыграло свою роль, – у него, конечно, был весьма экстраординарный характер. Я даже считаю это за гранью нормального – некий фанатизм. Он мог терпеть совершенно дикие муки, – ведь его валили на кровать и насильно вливали это дело (питательную смесь; речь идет о голодовках Сахарова в Горьком. – О.М.), чтобы она могла поехать туда… Мы понимаем, кто она. Там была такая формулировка – лечиться и повидаться с матерью и детьми (имеется в виду последняя голодовка Сахарова, когда он требовал выпустить Е.Г.Боннэр в США. - О.М.) Это же смешно, тогда никого никуда не пускали. (Тут еще надо заметить, что цель поездки «для лечения», в требовании супругов Сахаровых, стояла на втором месте, а на первом – «для свидания с матерью, детьми и внуками»; это особенно возмущало многих. – О.М.)
И потом я могу привести пример из собственной практики. Когда он выступил на съезде (на I съезде народных депутатов СССР 9 июня 1989 года. – О.М.), все эти холуи стали его втаптывать в грязь. Какой-то инвалид выступал (безногий депутат-«афганец» Червонопиский. – О.М.)… Какая-то женщина, сука, ругала его последними словами… И тогда мы, группа депутатов, написали письмо в президиум съезда в его защиту. Оно не было размножено, как тогда полагалось. И на следующий день в перерыве мы встали в небольшую очередь к Лукьянову, чтобы потребовать его размножения. И тут, смотрю, неподалеку стоит Сахаров. Я к нему подошел и рассказал, чего мы добиваемся. Он на меня так посмотрел и высказался в таком духе (я точно не помню слов): «Слушайте, что за чепухой вы занимаетесь! Неужели вы не понимаете, что все это организовано? И неужели вы думаете, что я стану обращать на это внимание?» Все это было сказано с таким пренебрежением! Его это совершенно не тронуло. От него это отлетало, как от стенки горох. Мне кажется, что это не вполне нормально…
И, я помню, Таня, его старшая дочь, мне рассказывала. Он любил детей, он не был каким-то чудовищем. Но он мог быть совершенно равнодушным, например, в таких ситуациях. Дочь ему звонит и просит, чтобы он приехал: у нее бывали такие психические приступы. Он советуется с этой… (тут следует весьма резкое слово в адрес Е.Г. Боннэр. – О.М.) и не приезжает.
Я помню, у меня на «объекте» (в Арзамасе-16, где создавалась ядерная бомба. – О.М.) волосы стали выпадать, я ему сказал об этом – тоже никакого внимания. Он был несколько зашорен. Он был особенный человек. И эта его особенность в сочетании с его исключительным положением и его стойкостью в принятых принципах и сделала его таким человеком.
А аналогия с Горбачевым – в том, что и Горбачев оказался в исключительном положении, а потому смог сделать то, что сделал. Ведь окажись на его месте какой-нибудь негодяй Романов, мы до сих пор сидели бы в этом вонючем болоте. Ведь сидит уже сорок с лишним лет в таком болоте маленькая Куба под этим демагогом Кастро.

Отсюда: https://www.facebook.com/groups/politics80.90/permalink/598775440299082/
фото

К вопросу о мизантропии

Оказывается, о "Храме науки" А.А.Зимина "все говорят, работа мизантропа".
Зря говорят, как кажется. Попробую показать это цитатами.

КАК Я СТАЛ ИСТОРИКОМ
Сама постановка вопроса мне кажется неудачной. Если говорить о месте истории в моем миросозерцании, то ответить на вопрос, когда и как оно определилось, очень трудно – я вне истории себя не помню.
...
Пушкин и Лермонтов уже с детских лет учили меня истории. А привела к ним любовь добрейшая Ольга Ефремовна Меньшова, мой светлый гений тех лет, «подруга дней моих детинных», мать очаровательной Леночки, артистки театра Вахтангова. Сколько образов прошлого запечатлелось в те годы! И «Волшебный корабль», и «Бородино», и купец Калашников, и «От Урала до Дуная до большой реки»… и Борис Годунов, и Вещий Олег – вся русская история сполна…
...
Со школой дело было сложно. Нельзя забывать, что история тогда (в годы «Покровщины», ведь я кончал десятилетку в 1938 г.) носила вульгарно-социологический характер и способна была только породить глубокое отвращение у ребят. Серые и по бумаге и по содержанию учебники всяких Гуковских и Трахтенбергов говорили о мануфактурах, барщинах и т.п., а не о живых людях. Но и этот охлаждающий душ не мог погасить во мне бурю страстей, разбуженную в детские годы.
Ну, и учителя были у нас под стать учебникам! В сером балахоне что-то бормотала себе под нос – «Батька Махно» – со взлохмаченными седыми волосами и подслеповатыми в сильных очках глазами, удлиненным лицом – маленькая, нелепая. Возможно, свой предмет она любила, но уж как-то в себе и для себя. В общем-то добрая, слабая и совершенно беспомощная, она совершенно не умела установить с нами какой-либо контакт.
В старших классах нам преподавала холодная, позирующая женщина, с хорошо поставленным голосом. Но она читала нам прописные морали на исторические темы – и только.
Из школы я вынес только реферат по средневековой Англии, написанный по Петрушевскому.
То, что я буду историком, пришло как-то само собой – было разумеющимся. Правда, в 10 классе я чуть-чуть не сбился в сторону. Это было время увлечения Иваном Арсеньевичем Николаевым. Огромный, волевой, немного сумрачный из-за того, что плохо слышал, этот папашин друг воплощал тогда для меня активного служителя человечеству. Заслуженный врач республики, хирург из Малоярославца (одним из первых сделал операцию на сердце – ножевая рана), он нес в себе что-то от чеховского Астрова. Художник, где-то около 1905 г. член РСДРП, а ранее нижегородец, видел Шаляпина в пору его юности, земляк Горького. Словом, было от чего закружиться голове. И вот я решил: «Буду хирургом», чтобы быть максимально полезным людям... Но в конце концов заветная страсть одолела наваждение.
В самом деле, ведь воскрешать мертвых ничуть не хуже, а может быть, даже лучше, чем лечить живых. И я решил подать заявление на истфак МГУ.
...

Маленький, сухонький, с подслеповатыми глазами и с каким-то выражением брезгливости на лице, Веселовский в жизни походил на Плюшкина или на кого-то из приказных администраторов – дьяков. Он так сжился с миром людей XIV–XVI вв., что и сам составлял его часть. Этот мир интересовал его сам по себе, бескорыстно, без каких-либо опосредований заданностью темы. Веселовский открыл великую истину, что история – это живые люди, а не процессы. Только через людей можно понять давно ушедшее от нас прошлое. Веселовский впервые показал, что сам процесс понимания истины чарующе прекрасен, а писать для историка и публиковать работы – отнюдь не совпадающие занятия...
Степан Борисович жил в мире справочников, без которых, как он отлично понимал, наука существовать не может. Историки предпочитают тратить капитал, накопленный их предшественниками, Веселовский один был готов сдвинуть горы, чтобы восполнить растраты, произведенные его коллегами. Во время этой «скучнейшей» работы и происходил тот процесс духовного приобщения к людям прошлого, наследником которого Веселовский себя считал. Карты, созданные Веселовским, давали ему представление о тех необозримых просторах горькой российской земли, на которой жили его герои. Топонимические данные, впервые ставшие именно у Веселовского предметом исторического исследования, показали скрытую от исследователей предысторию землевладения бояр XIV–XV вв. Созданный С.Б. Веселовским «Ономастикон» содержал огромное количество сведений о древнерусских именах и прозвищах. Справочник о дьяках XV–XVII вв. не имеет равных.
Множество альбомов с генеалогическими росписями и картотеки по истории фамилий (семей, родов) XIV–XVII вв. создавали надежную основу для изучения служилого сословия, которым столь несовременно было заниматься в 20–30-е гг. То, о чем мечтал Н.П. Лихачев, С.Б. Весе­ловский сделал предметом реальной работы. И делал это один маленький тщедушный человек, обладавший колоссальным стремлением к познанию. Делал подчас поспешно, со многими погрешностями, без достаточной источниковедческой строгости. Но все же делал, а не занимался шалтай-болтайством.
У С.Б. Веселовского в работах обнаруживаются зияющие провалы и в литературе, и в использованных источниках. Он занимался дома, и то, что было у него в библиотеке и в его архиве, то и было предметом, о котором он размышлял. С трудами историков ему обычно и делать было нечего: те озабочены бывали чаще общими построениями, чем конкретной жизнью времени...
С.Б. Веселовский, как и его любимец по исторической части граф А.К. Толстой, всю жизнь шел «против течения». Его ценили как «знатока фактов». Смешно! Факты для Веселовского – лишь материал для размышлений. Мерилом правды для него был не источник как таковой, а жизнь, точнее его, Веселовского, понимание жизни. «Теорию» (любую) он отвергал как занятие умственное, к истории отношения не имеющее. И вот этот одинокий искатель правды всем своим бытием показал тщету ухищрений хитроумных портняжек от исторической науки, пытавшихся приукрасить голых королей, мелькавших в их современности. Мудрую простоту андерсеновского мальчика бросал им, как вызов, Степан Борисович. И ведь надо же такое в наш век положительный, в век несомненного торжества единственно верного Учения! Заниматься... какими-то служилыми людишками, их отцами и пращурами, родовыми связями, весьма сомнительными с точки зрения соцпроисхождения всех этих эксплуататоров. А оказалось, что именно в этом лежал ключ к пониманию реальной истории. И не только глубокой древности. Вот уже сейчас со страниц газет, журналов, книг не сходят рассказы о «династиях» (рабочих в первую очередь), а ведь изучать династии (служилых людей) призывал Степан Борисович за много десятилетий до того, как о них написал автор книги «Возрождение».
...
Недавно один из руководящих феодалов в чувствах сказал, что наши классики – Б.Д. Греков, М.Н. Тихомиров, Л.В. Черепнин. Может быть, и так. Но истинным историком был только Степан Борисович Веселовский.


Как уже неоднократно говорил, встречи с людьми для меня были всегда дороже преданий старины глубокой. Живое слово воздействует непосредственнее, чем книжное. Путь от сердца к сердцу естественнее, чем от разума к разуму. Это во многом определяло и состав моих учеников, которые прежде всего были моими друзьями, а потом уже «историками» или «архивистами».
...
Впрочем, ученики ли они были? Нет, я всегда подходил (следуя заветам С.В. Бахрушина) к своим студентам, как сотоварищ по работе, что-то говорил им, что знал, чему-то сам учился у них. Но прежде всего я внушал им с первого курса (а особенно со второго), что они не школяры-учащиеся, а уж сразу же должны почувствовать вкус меда и быть становящимися учеными. Пусть их темы первых сочинений еще не столь большие, но выполнены они должны быть по всем правилам науки, ничем по самому существу не отличаться от любой работы академика или профессора, разве что быть свежее по подходам к теме и методике... У меня ребята писали не эгзерсизы, а научные работы, то лучше, то хуже, но всерьез, а не игрались в науку.
Правда, уровень науки нашей (феодализм) к тому времени настолько возрос, что сразу, вот так с налета написать серьезный труд было нельзя (не только студенту, но и любому ученому). Поэтому работу в семинарах (даже иногда на первом курсе) я строил так, чтоб ее финалом могла быть дипломная работа (в случае, если студент захочет продолжать научный труд), а может быть, даже диссертации и уж во всяком случае работа, которую в той или иной части, в принципе, можно будет издать.
Никто не знает, как сложится конкретная судьба того или иного студента. Но в общем-то в среднем было ясно, что в дальнейшем его ждет тяжелый труд, и если ему не помочь в студенческие годы, он закиснет, зарастет мохом или покроется паутиной. Поэтому я стремился строить работу так, чтоб к окончанию Архивного у студента была основательная «диссертация» или во всяком случае-то архивный материал для нее был бы собран (как его собирать при 8-часовом рабочем дне…). Иногда это удавалось, и тогда у студентов после окончания института стимул к продолжению занятий наукой сохранялся.
...
Но главное было, как я уже говорил неоднократно, – помочь каждому стать самим собою, а не навязывать что-нибудь извне. Так, это в полной мере удалось для целого ряда учеников. С.М. Каштанов прежде всего стал самим собою, даже я бы сказал, что он во многом ближе Черепнину (в методике), чем ко мне. Моя цель была охранить его от ударов судьбы, [помочь] выйти на широкую дорогу науки.
...
Нужно знать возможности каждого студента и требовать полного осуществления этих возможностей, а «на себя» примеривать никого нельзя. Каждый прекрасен по-своему. Я вот абсолютно лишен образного мышления, не способен к языкам, не хватает мне данных и для философского осмысления истории, не умею писать так, чтобы читателям – всем, а не историкам, было интересно. Увы! И нечего пыжиться. Нужно хорошо делать то, что можешь.
...
Совсем другое дело семинар, где преподаватель и студент, а точнее студент с незаметной для него помощью преподавателя решает ту или иную проблему по существу, применяя знакомую (а иногда и новую) методику исследования. Совместный труд, радость познания должна быть у обоих творцов – ученика и учителя.
...
Поступающие в Архивный обычно знают, что перспектив пробиться наверх у них будет маловато. Это – труженики, часто провинциалы, сохранившие чистоту помыслов и душевную теплоту. Они – труженики, не всегда способные стать Архимедами, но, обручившись с историей, становятся ее верными, преданными спутниками «на всю оставшуюся жизнь»...
В подавляющем большинстве мои ученики беспросветные, безнадежные идеалисты (в житейском смысле слова, не в философском). Ко мне шли они не за лаврами..., а чтобы выпить сполна дурманящую чашу познания прошлого, чтоб быть сопричастными тому, что их сделало людьми, вспомнить с благодарностью своих отцов и пращуров. В самом деле. Ну, кому нужна древность. Если когда-то начальство усиленно отваживало ребят от древности на современную тематику, то позднее они в своем большинстве отлично поняли, что «жизнь есть жизнь» и что у «феодалов» перспектив реальных почти нет. А ведь кушать надо. И древностью стали заниматься считанные единицы тех, кто считал, что «не хлебом единым».
Этого мало. Работенка-то у меня трудная, характер скверный. Нужно вкалывать. Не каждый на это способен, а особенно в юные годы, когда прямо голова кружится от стольких радостей, которые тебя окружают. Что я мог предложить вместо всего этого?... Ребята шли, причем те, которые были истинными тружениками, влюбленными в историю, а если докопаться до истоков, которые были озарены великим счастьем – добротою своих сердец, любовью к этим нелепым, грубым, подчас жестоким, но все же прекрасным, как говаривала моя тетка Вера, людям.

Цитаты довольно разнородные: воспоминания о начале собственного пути автора, портрет старшего коллеги, изложение педагогических принципов. Объединяет их одно: в них чётко выражено воззрение автора и на историю, и на жизнь. Какая уж тут мизантропия...
фото

...но справедливо

Для нашей науки характерна концентрация научных сил в Москве и Ленинграде. Периферийных ученых, занимавшихся отечественными древностями, почти не было за последние лет тридцать.
[Следуют характеристики Н.П. Долинина, Д.П. Маковского, П.А. Колесникова]
Давние традиции в изучении и преподавании российской истории сложились в Саратовском университете. Здесь в 20-х гг. преподавали ученики С.Ф. Платонова – разносторонний и яркий С.Н. Чернов и обстоятельный П.Г. Любомиров (книгу его о нижегородском ополчении, опубликованную еще в 1913 г., переиздали в 1939 г.). Из стен этого университета в начале 20-х вышли видные впоследствии историки Н.Г. Аполлова, Е.Н. Кушева и Е.П. Подъяпольская.
После войны изучение отечественного феодализма связано с именами Л.А. Дербова и Г.Д. Бурдея. Дербов принадлежит еще к довоенному поколению учеников С.В. Бахрушина. Его работы, вышедшие в 40-х – 50-х гг., посвящены различным дипломатическим аспектам Ливонской войны (падению Ливонского ордена, русской кандидатуре на польский престол и т.п.). Они были для своего времени весьма приличными. В дальнейшем, милый и спокойный Леонард Адамович отошел от этой тематики, стал заниматься историографией XVIII в. и выпустил в 1974 г. книгу об исторических и общественных взглядах Н.И. Новикова (докторская диссертация).
Сотоварищ Дербова по Университету Григорий Давидович Бурдей в 50-е гг. «боролся» с турецко-крымской агрессией на русском юге в 1550 – начале 1570-х гг. (в 1962 г. выпустил типа брошюры книгу о турецкой войне 1569 г.) Человек недалекий, он отличался трудолюбием, прекрасно знал литературу вопроса – и только. Его приголубил Володька Королюк, и под его покровительством он опубликовал пару статей в Ученых записках славяноведения. Но и Бурдей сейчас переходит на занятия историографическими сюжетами. Оторванность от архивной базы, библиотек, слабая подготовка, отсутствие необходимой научной среды и «текучка» (преподавательской и общественной работой загружены все основа[тельно]) во многом определяют уровень науки на местах.
фото

Какие у саратовских врачей были дочери

...Совестью нашего сектора была Екатерина Николаевна Кушева (р. 1899). Дочь саратовского врача, Екатерина Николаевна училась в Саратовском университете в сложнейшие годы Революции. Среди ее учителей были такие блестящие ученые ленинградской школы историков, как П.Г. Любомиров и великолепный С.Н. Чернов. Это определило характер творчества Екатерины Николаевны на всю жизнь; ее вкус к строгому источниковедению, конечно, восходит к петербургской традиции. Да и тема ее работы (о публицистике Смуты) связана с работами как С.Ф. Платонова, так и П.Г. Любомирова. Молоденькая универсантка в своей работе, основанной на скрупулезном анализе рукописных текстов, бросила вызов маститому академику, а тот при встрече отнесся к этому благодушно и благожелательно.
Но вскоре из Саратова пришлось уехать. Начались годы поисков. Некоторое время Екатерина Николаевна работала в обществе политкаторжан, где принимала участие в составлении словаря революционных деятелей. И вот в 1935 г., наконец, она поступила в Археографический институт Академии наук, ставший основой Института истории. С тех пор утекло много воды. Чем только ни приходилось заниматься Екатерине Николаевне, всегда предельно добросовестно относившейся к любому секторскому поручению. Ее «бросали» на самые трудные объекты, зная, что на ее исполнительность всегда можно положиться. Она писала и редактировала и «Историю Москвы» (разделы по XVIII столетию), и «Очерки» (разделы по народам), занималась и холопами XVII–XVIII вв. и особенно много историей народов Северного Кавказа, которым она и посвятила свою докторскую диссертацию. Тонкость глубокого источниковедческого анализа в этой книге сочеталась с широтой постановки темы. В самом деле, просто диву даешься, как смогла Екатерина Николаевна из трафаретных дипломатических документов извлечь уникальные сведения, которые в сопоставлении с этнографическими сведениями и позднейшими материалами дали Е.Н. Кушевой возможность представить и расселение и социальный строй народов Северного Кавказа в XVI – начале XVII столетия. В отличие от К.В. Базилевича и А.А. Новосельского она и внешнеполитические акции России рассмотрела не изолированно (как вещь в себе), а на широком фоне международных отношений того времени. В этих двух аспектах исследования Екатерина Николаевна стала родоначальницей нового подхода, которому принадлежит будущее.
Сектор для Екатерины Николаевны всегда был родным домом, к которому она относилась с благоговением и заботой. Все работы и поручения исполняла на полном серьезе, с присущей ей солидностью и неспешностью. Жизнь для нее, как истинной дочери русской интеллигенции, всегда заключалась в исполнении нравственного долга, который она прежде всего видела в служении науке и людям, ее окружавшим.
Почти вся институтская жизнь Екатерины Николаевны, начиная с Ташкента, прошла на моих глазах. После возвращения в Москву Екатерина Николаевна была заведующей аспирантурой (нашей аспирантской мамашей). И эту муторную работу она выполняла с удивительной серьезностью и чувством ответственности и добросердечности.
Как честный и немножко наивный человек, Екатерина Николаевна восприняла новое как неизбежную поступь жизни. Так она относилась к этому всю жизнь. Всегда она была окружена умными и добрыми друзьями. Особенно их много было у нее среди ленинградцев (Б.А. Романов, С.Н. Валк, К.Н. Сербина, Ш.М. Левин, И.И. Смирнов). Да и ленинградская «молодежь» (Н.М. Носов, В.М. Панеях, Ю.Г. Алексеев) по традиции и зову сердца тянутся к ней. Такое в наше время бывает только в редчайших случаях (о подхалимстве тут не может быть и речи) и говорит о нравственной красоте Екатерины Николаевны. С нежностью она относится и к своей племяннице, и ее семье, и секторянам, сохраняя неистребимую веру в конечное торжество добра и справедливости. Внешне строгая, размеренная, рассудочная Екатерина Николаевна как бы защищает всем этим живую человечную душу от возможных ударов судьбы. Наше семейство Екатерина Николаевна опекает с незапамятных пор…
Ее саратовская подруга Е.П. Подъяпольская (из семьи интеллигентного врача) – бескорыстно преданный науке человек. С 40-х гг. вся ее жизнь связана с «Письмами и бумагами Петра I». Очень поздно стала кандидатом, защитив книгу о Булавине. Комментарии Е.П. Подъяпольской к «Письмам» – кладезь премудростей по истории России начала XVIII в. (в меньшей мере у Глаголевой, только Т.С. Майкова продолжила ее традицию, обогатив ее опытом учебы при Черепнине в Архивном институте). Милая, сердечная, с искрящимся поэтическим умом, Елена Петровна всю себя посвятила только науке, ей одной безраздельно.


Это из мемуаров А.А.Зимина "Храм науки" (http://www.pimbook.su/pimbook.su/Zimin_75.html - http://www.pimbook.su/pimbook.su/Zimin_77.html).

Публикация вызвала резкий протест дочери А.А.Зимина Н.А.Козловой; она грозит судом А.Л.Хорошкевич и С.М.Каштанову за нарушение её авторских прав http://www.arran.ru/?q=ru/node/602 (Зимин умер в 1980, стало быть, авторское право за наследниками до 2055 г).